Баку, 26 апреля, Анара Ахундова, АЗЕРТАДЖ

Елена Хагвердиева – известная художница, член Союза художников Азербайджана, заслуженный художник Азербайджана, принимала участие во многих выставках, художественных проектах и симпозиумах в республике и за рубежом. Ее произведения находятся в Азербайджанской государственной художественной галерее, в Министерстве культуры и Союзе художников Азербайджана, а также во многих частных коллекциях в стране и за рубежом. Елена Хагвердиева - супруга художника Уджала Хагвердиева и мама художника Бутуная Хагвердиева.

В беседе с АЗЕРТАДЖ удивительная художница рассказала о своем творческом пути. Как всегда, элегантная, ни на кого не похожая, загадочная. Когда разговариваешь с Леной ханым, создается ощущение, что она будто бы только что сошла с полотна ее мужа Уджала муаллима, который часто изображал любимую жену на своих картинах. И который так рано покинул этот мир…

- Лена ханым, вы родом из Хабаровска, но мы вас воспринимаем как азербайджанскую художницу. А вы себя как позиционируете?

- Азербайджан – это моя родина, я этим горжусь. Я всегда признавалась и признаюсь Баку в любви. Здесь и мое детство прошло, и моя юность, то есть этот город у меня в крови. Был период – очень тяжелый, когда люди уезжали отсюда во все стороны света. И тогда Уджалу тоже предложили: давай мы тебе документы сделаем, и ты поедешь в Германию с семьей. В тот день он пришел домой и сказал – да, все уезжают, но кто-то же должен остаться. И мы остались.

- Про Уджала муаллима заговорили. Вы не только художница, но ведь еще и муза. С полотен многих его работ смотрите вы. Каково это?

- Я была женой художника, я жила жизнью художника. Мне этого хватало - просто жить рядом с Уджалом. Это было и мое творчество, и моя жизнь. Мне тогда хватало просто маленьких холстиков. Мне хватало того, что есть огромный Уджал, а я - как птица на этом дереве. Уже потом, когда Уджала не стало, и я проработала в церкви после него полтора года (имеется ввиду роспись церкви Святого Варфоломея – прим. авт.). Тогда пошло какое-то становление.

- Каким был этот период, когда Уджал муаллим работал над росписью?

- Когда мы только познакомились с Уджалом, он уже тогда сказал: моя самая большая мечта – расписать церковь. По тем советским временам это было что-то абсолютно нереальное! Но так получилось, что он пришел к этому. Настоятелем церкви был отец Серафим. Он его благословил и постепенно Уджал приступил к работе. Он перестал писать картины. Говорил – я не могу, у меня не получается параллельно… Шесть лет он работал в церкви и фактически с голых стен расписал ее. В церковь стали приходить люди: у Уджала появились ученики - там много молодежи работало. Весь город был задействован! Кто-то краску приносил, кто-то размешивал раствор. Просто приходили и спрашивали: а можно я тоже помогу? И он говорил – ну давай, помоги. Всегда там, где появлялся Уджал, собирались люди, он заполнял собой все пространство, так же было и в церкви.

- А вы?

- А я была на подхвате, чем могла помогала. Уджал болел в этот период - у него было сильное осложнение после гриппа. Когда его не стало, отец Серафим позвал меня и спросил: что же делать - работа не закончена! Мы не сможем службы вести... И еще полтора года мы продолжали доделывать роспись.

- Каково это было?

- Это было очень сложно. Это было мощное преодоление себя. Но Уджал всегда был у меня за плечом, он был рядом - я всегда это чувствовала. Обернусь - а он рядом. Да и сейчас тоже. Никто никуда не уходит…

Работу нужно было завершить в том же стиле, в том же ключе. Но на самом деле, это было удивительно, потому что та молодежь, которая помогала, она там и выросла. Наш сын Бутунай там вырос.

- Бутунай, кстати, получается художник в третьем поколении. Вы с Уджалом муаллимом его направляли или он сам решил продолжать семейное дело?

- Ну, он родился, можно сказать, с карандашами в руках. Он мне как-то сказал: «Мам, ну у меня над кроватью висела картина с обнаженной женщиной, ну как я мог не стать художником?» (Смеется.) Это очень естественно все произошло. Он просто попал в водоворот. Я его отговаривала. Я говорила – у тебя так хорошо подвешен язык, ты будешь прекрасным юристом!

- Лена ханым, а у вас в роду были художники?

- У меня мама из Сибири, а отец с Урала. Когда они поженились, то жили в Хабаровске, где родилась я. А потом мы на какое-то время переехали в Монголию. И мое раннее детство фактически прошло там. Может быть это сделало свое дело? Потому что я помню вот эти степи бескрайние… И то, как я стояла в степи – был закат - и на меня катились огромные золотые шары из-за горизонта, вот такие, с меня ростом (Показывает). Когда я выросла, то поняла, что это были сухие верблюжьи колючки.

- Перекати-поле?

- Да! А во время заката солнца они становились золотыми. А потом у меня спрашивали – откуда у тебя эти золотые шары на картинах? Я долго думала, а потом поняла, что они из детства.

- А как вы решили пойти по пути художника?

- В те советские времена было принято водить детей на кружки – да и сейчас водят! И меня водили на балет. Но когда меня оставили на второй год в балетной школе, моя мама была этим очень опечалена. И она пришла на занятия посмотреть, что же там происходит. И потом она рассказывала: «Заглядываю я тихонечко в класс и вижу, что все маленькие лебеди в одну сторону «плывут», а мой маленький лебедь – совсем в другую». Потому что у меня слуха не было и нет! (Смеется.) Дальше было плавание, потом шахматы, потом астрономия – меня замучили всем. А потом я сказала: «О! Рисование – это то, что я хочу», - мы проходили мимо Дома пионеров, и я наконец «приземлилась» там. И мама сказала: «Ага, ты выбрала это, ну тогда рисуй». И вот все гуляют на улице, а я рисую баклажаны на разделочной доске. Я ей за это очень благодарна, кстати.

- Ну, с золотыми шарами мы разобрались. А откуда в вашей живописи восточная тема? Такая изящная!

- У меня огромная любовь к каджарской живописи – это такая старинная, не проходящая любовь, и она, наверное, где-то все время вплетается в мою живопись. (Каджарское искусство — художественный стиль, развивавшийся в Каджарском Иране в период с 1794 по 1925 год – прим.авт.)

- А можно ли сказать, что в чем-то Уджал муаллим повлиял на вас, а вы на него или, может, Бутунай повлиял на вас, а вы оба на него?

- Конечно. Во всяком случае произошла диффузия. Вообще художник – да и каждый человек – это результат слияния и наслоения всех влияний. А художник – он очень чуткий, и он ловит все влияния, которые его даже не сильно касаются. Облако, пролетающее где-то там, оно тоже на тебя влияет. Все связано со всем.

- Ну я больше, наверное, про стиль…

- Ну вот оно все влияет и потом получается что-то «твое». Стиль из чего состоит – никто не знает.

- В одном из интервью вы сказали: «Каждый художник, идущий к холсту, мечтает написать самую главную картину его жизни». Вы свою уже написали?

- Каждая картина – самая главная. И когда ты идешь к холсту, ты мечтаешь – вот она станет самой главной! И это каждый раз происходит.

- А из всех своих работ можете какую-то выделить и сказать – вот эта самая главная, это шедевр?

- Нет, каждая работа самая главная, это на самом деле так.

- Ваша личная миссия, как художника, в чем заключается?

- Я настолько благодарна Богу, за то, что он подарил мне эту жизнь, которую я прожила и продолжаю жить… И я пытаюсь то, что я делаю, делать на славу Божью.

- Планами поделитесь? Я знаю, что у вас выставка скоро намечается.

- Очень большие планы. Планы жить. Каждый день! Наверное, самое ценное сейчас – это время. И ты понимаешь, что его становится все меньше. А выставка – это как пойдет. Я пишу свои картины… Пусть все получится. А еще я сейчас поняла, что хочу поехать в Монголию!