Баку, 12 августа, АЗЕРТАДЖ

«Когда же ты пожелаешь снова принять образ человека, поклонись три раза на восток и произнеси снова священное слово „Мутабор“», - говорит колдун из сказки В.Гауфа «Калиф-аист».

Именно на эту сказку пал выбор молодого азербайджанского режиссера Микаила Мердинли, когда он решил принять участие в конкурсе Международной режиссерской лаборатории Государственного академического театра имени Моссовета «Классики детской сказки».

В результате режиссер Азербайджанского государственного академического русского драматического театра, окончивший режиссерский факультет Театрального института имени Бориса Щукина, стал финалистом данного конкурса.

В беседе с корреспондентом АЗЕРТАДЖ М.Мердинли рассказал о подготовке ко второму этапу конкурса, о своем театральном детстве, о сегодняшнем дне театра.

- Микаил, вас выбрали в четверке финалистов из 140 конкурсантов. Вы были единственным представителем Азербайджана. Какое значение это событие имеет лично для вас?

- Знаете, я отправил на конкурс экспликацию к спектаклю и забыл об этом... (Смеется). Вообще даже не думал о нем. У меня в октябре будет сдача спектакля, все мысли только об этом. И организаторы меня даже искали. Мне отправили сообщение на электронную почту, а оно попало в спам. Мне звонят и говорят, что «вы вообще-то финалист». А я даже и не понял поначалу, о чем речь: говорю, «как же замечательно, спасибо большое!».

И потом до меня начало доходить, что произошло. Конечно, это имеет большое значение! Это же радость какая. Тем более Москву я люблю, я там учился 6 лет. Для меня это второй родной город. Все эти улочки, закоулочки... Отдельное удовольствие поработать с артистами российской театральной школы. Тем более на сцене, Моссовета, под руководством Евгения Марчелли.

Именно с таким посылом я и хочу туда поехать. Я не хочу «соревновательства» какого-то.

- Я знаю вас как режиссера спектаклей для взрослых. Сейчас вы обратились к сказке, к детскому формату. Впервые ли?

- Впервые. Конечно, была какая-то проба. Но сейчас это все на серьезном и ответственном уровне. И даже страшно, потому что зритель-ребенок - это самый строгий зритель... Поэтому это будет невероятно сложная задача.

- Чем принципиально отличается работа над спектаклем для взрослых от постановки спектакля для детей?

- По большому счету, ничем. Я сейчас делаю очень «легкую» и «воздушную» постановку. Как кажется на первый взгляд. Кажется! А на самом деле я мучаюсь над этой «легкой» и «воздушной» постановкой, чтобы добиться этой «легкости» и «воздушности». А когда дело касается еще и детского спектакля, так это вдвойне тяжелее. Но отношение что к детскому, что ко взрослому спектаклю у меня одно и то же. Как только режиссер к детскому спектаклю будет относиться пренебрежительно, то все... это конец!

- Вы сказали, что проект, которым вы сейчас занимаетесь – невероятно сложный. А какая ваша режиссерская работа была самой сложной до сих пор?

- Хочется сказать, каждая по-своему… Ну, наверное, все же «На моих сов не падает свет» (Спектакль по пьесе драматурга Исмаила Имана шел в Teatr O2 – прим.авт.). Потому что это современный материал, современный драматург. Провокационная тема. Было непонимание того, как это примет зритель. И плюс это была моя первая работа в качестве профессионального режиссера в Баку, после окончания института и возвращения в Баку.

- Кстати, в «Совах…» вы также играете как актер. У вас вообще солидный актерский бэкграунд. Как вам это помогает в режиссуре?

- Так или иначе я мысленно всегда проигрываю все за всех. Я всегда вместе с актерами ищу кропотливо, дотошно, правду существования. Пока я не доберусь до этой правды существования, я не буду в полной мере доволен. И эта моя актерская жилка очень помогает, она напрямую влияет на мою режиссуру.

- Давайте вернемся к «Калифу-аисту». Скажем так, удивительно, но это не самое популярное произведение для театра, не заезженное… Почему решили обратиться к нему?

- Я очень люблю сказки немецких романтиков. Гауфа, Гофмана, братьев Гримм. Они вывели сказку на какой-то новый уровень, из зоны фольклора, из зоны народа в зону публицистическую, авторскую.

Я тоже удивлен на самом деле, насколько к этому произведению редко обращаются. Потому что там есть все для театра! Там есть колдун - злой колдун, который готовит волшебный порошок. Там есть власть в лице Калифа. Там есть деньги. Вы можете превратиться в любое животное, в которое захотите. Вы можете летать! Летать над всем своим городом. А слово-то какое! «Мутабор»!

- Слово, которое погубило некоторых представителей современной эстрады... (Имеется в виду скандал, связанный с московским ночным клубом Mutabor).

- Я, кстати, когда студентом был, курьером подрабатывал - и часто в этот Mutabor заказы привозил…

- Серьезно?

- Да (Смеется). А когда я оттуда ушел, буквально через неделю эта история и произошла. Так что я с этим «мутабором» уже соприкоснулся...

- Удивительно!

- Да, это удивительно, как этот злосчастный бар стал так созвучен своему же собственному названию, которое вычерпано из сказки Гауфа. Насколько произошла трансформация с этими людьми… Насколько этот бар начал отвечать волшебству своего названия!

- К слову о волшебстве. В октябре этого года нужно предоставить сценические эскизы. Понятно, что сказка, в целом «восточная» - что-то истинно азербайджанское будете туда добавлять?

- Музыку определенно! Я вообще сделаю попури из музыки. Там будет и азербайджанская, и цыганская, и венгерская музыка. Все то, что отвечает вот этой «Вселенной» под названием «Восток». А ведь это именно «Вселенная»! И подача будет через орнаментальность, через мир восточных миниатюр.

- Вне зависимости от результата конкурса сможем ли мы в Баку увидеть этот спектакль?

- Я надеюсь. Будет эскиз, и с этим эскизом, вне зависимости от результата, я вернусь в Баку. Очень бы хотелось показать эту работу здесь.

- А будете ли дальше продолжать двигаться в направлении детских спектаклей?

- С удовольствием! Мне бы даже хотелось больше обратиться в сторону юношей, подростков. Делать для них спектакли. Есть очень много замечательного материала, рассчитанного на этот возраст.

Наверное, здесь играет роль моя генетическая сторона. Мой папа, Рафик Алиев (азербайджанский и советский актер театра и кино, театральный режиссер, продюсер, Народный артист Азербайджана – прим.авт.), работал в ТЮЗе. И я собственно «родился» и вырос в ТЮЗе. Я бегал по этим коридорам, смотрел эти спектакли. Это мое первое представление о театре. То самое первое театральное чудо…

- Вы затронули важную тему – тему спектаклей для подростков... С детьми все понятно, со взрослыми тоже. Подростков как привлекать к театру? Это же очень сложная аудитория.

- Мне вообще кажется, что любой современный зритель по большому счету ничем не отличается от подростка. В том отношении, что вся эта история со скроллингами, с рилсами, она в нас зафиксировала клиповое мышление. И мы не можем держать свое внимание на одном объекте дольше какого-то определенного времени. Нам нужен резкий монтаж, нам нужен клип. Это то, что касается формы.

Но форма без содержания — ничто. А если говорить о содержании - правдой подростка брать надо, да и любого зрителя. Правдой. Темами. Нужно обращаться к современным темам. Это не означает, что мы должны забывать о классике. Разве тема «Трех толстяков» не актуальна? Актуальна. А «Чипполино»?

- «Чипполино» – это вообще боевик…

- Да, боевик! А у Оскара Уайлда какие сказки замечательные! А как я буду это воплощать? С помощью каких приспособлений, учитывая проблематику современного зрителя… Это уже другой вопрос.

…Сейчас происходит дефицит общения. И подростки это будут ощущать - и уже ощущают - намного раньше, чем взрослые. Например, «зуммеры» — очень интересное поколение. Они уже сейчас стараются отказываться от соцсетей, от гаджетов, они идут в ретро. Наскучивает это все! И они начинают возвращаться в прошлое.

- А театр – это «прошлое»? Или у него есть будущее?

- Нет «вчера» и нет «завтра» - есть только «сегодня». На самом деле люди театра занимаются неблагодарным делом... После литераторов: поэтов, писателей остаются их произведения: стихотворения, рассказы, романы, повести, которые опубликованы. После художников и людей из сферы изобразительного искусства остаются картины, инсталяции, скульптуры. После кинематографистов остаются фильмы, после музыкантов остается музыка. А что остается после деятелей театра? Что они оставляют кроме памяти? За исключением того, что они записали – как это сделал Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов, М.Чехов и т.д. Но на практике – что остается после театралов? Ни-че-го. Да, мы можем посмотреть спектакль в записи, но мы увидим 15-20% от того, что было, когда зритель находился «там», вместе с артистом. И тут я добавлю, что мой покойный мастер Михаил Борисович Борисов терпеть не мог формулировку «современный театр», он на это отвечал: «А каким еще театр должен быть, если не современным?» Театр современен априори, потому что он играется здесь и сейчас на глазах у зрителей и завтра этот же спектакль будет сыгран совсем иначе, совсем по-другому – потому что я другой, я – тот, кто на сцене – я другой. И зритель придет другой. И даже если придет зритель, который был на вчерашнем спектакле – он тоже уже другой! Поэтому мы занимаемся только «сейчас», только «сегодня». Да, мы оглядываемся на прошлое, да, мы смотрим, как и любые идеалисты, в светлое и прекрасное будущее. Но заботит нас именно только «сейчас». Это и есть самая главная специфика нашего ремесла, нашей профессии.

_{Автор – Анара Ахундова}