Баку, 4 июля, Татьяна Иванаева, АЗЕРТАДЖ

Одним из ярких представителей молодого поколения оперных певцов Азербайджана, уже завоевавшим признание ценителей вокального мастерства по обе стороны оркестровой ямы называют Атеша Гараева. АЗЕРТАДЖ представляет беседу с талантливым, харизматичным солистом Азербайджанского государственного академического театра оперы и балета, лауреатом международных конкурсов и участником престижных фестивалей, сумевшего за небольшой промежуток времени, выходя во многих теноровых партиях, продемонстрировать не только красоту вокала, но и артистические способности.

- Атеш, что такое опера?

- Не легко объяснить, что такое опера… Для меня она воспринимается через множество нюансов. Но однозначно, она не для того, чтобы выйти на сцену и отпеть партию ради галочки… К сожалению, в настоящем есть в мировой практике те, кто «грешит» подобным… Для меня же, опера всегда родной дом, родная семья… Опера для меня - мечта!.. Желания!.. Стремления!.. Это не просто работа, а смысл жизни… В одном из фильмов о Паваротти, Пласидо Доминго сказал красивую фразу: «Мой голос - это примадонна моего тела». Она некоторым образом отражает меня в мире оперы, неотъемлемой частью которого являются мой голос, музыка, неразрывно связанная с моей жизнью. Опера - это особое место, и самая главная цель, стоящая передо мною, служить ей. Петь и творить, чтобы радовать людей. Пусть даже в зрительном зале в своем большинстве не будет множества тех, кто разбирается в этом непростом искусстве, стараться петь так, чтобы даже единственный знающий среди публики услышал правильное и грамотное голосоведение. Ведь задача оперного артиста не омрачить встречу с красотой малейшим намеком на свою ошибку. А для этого надо просто работать… совершенствоваться… стремиться к идеалу… Иначе зачем выбирать этот путь?

- Опера обладает четким распределением амплуа по голосам. Тенор здесь всегда герой-любовник...

- В основном, бесспорно. Сейчас я скажу «страшную вещь», тенор, как таковой, искусственно «выведенный» мужской голос… Природа одарила мужчин басами и баритонами. Тогда как тенора ориентированы на верха, которые в естественной среде почти не встречаются. Вот мы и занимаемся годами, чтобы найти их, чтобы правильно их построить. И я скажу, что это такой трудный и долгий процесс, что внушительное количество вокалистов «добираются» чуть ли не до сорока лет, чтобы довести до мирового качества голосоведения. Приведу себя в пример: мне на сегодня 32 года и, будучи честным с самим собой, думаю, что впереди у меня еще лет десять, чтобы улучшить свою технику, отточить ее, довести до уровня, чтобы как минимум я сам получал удовольствие от собственного вокала.

- Настолько критично относитесь к себе?

- Скажу от своего имени, что сам почти всегда недоволен своим пением. По окончанию спектакля из раза в раз анализирую свою работу, и делаю самому себе замечания, что где-то мог бы спеть иначе, или добавить какую-то окраску, переживаю какие-то моменты… Все нюансы после каждого спектакля я перевариваю в своей голове по дороге домой. А дома думаю, что вот в следующий раз учту «разбор полетов», чтобы еще на миллиметр приблизиться к идеалу. Минимум два-три дня, после того как опустился занавес, я еще мысленно продолжаю быть на сцене, шаг за шагом прорабатывая партию и как вокалист, и как артист…

- Исполнения одних и тех же партий не рождает чувство усталости или привычки?

- Усталости, вряд ли… В настоящем, к моему огромному сожалению, мы ограничены сценой Оперной студии. Репертуарная сетка нашей оперной труппы не так уж и обширна, потому партии делятся между тенорами. И получается, что на одного приходится не так уж много спектаклей в сезон. Потому огорчительно, что на сегодня мое развитие как оперного солиста несколько заторможенно. Например, уже долгое время я хочу спеть Рудольфа из «Богемы» Пуччини, и надеюсь в следующем сезоне это случится. Моя мечта в том числе Каварадосси в «Тоске» Пуччини. У меня уже выученная партия Туридду в «Сельской чести» Масканьи, выйти в которой стало моей целью. Сама опера хоть и одноактная, но музыка просто безумнейшая и фантастическая по своей красоте. И если когда-нибудь случится чудо и у нас поставят «Вертера» Массне, я бы хотел спеть эту красивейшую партию. И думаю, нашему зрителю эта опера понравилась бы. На мой взгляд, пришло время спеть Хосе в «Кармен» Бизе, которая как раз «ложится» на мой голос, да и возраст уже подходящий.

- Кстати, какова роль возраста в карьере и репертуаре оперного певца?

- Здесь, скорее играют роль индивидуальные данные. Особенно, голосовые возможности, которые развиваются у всех по-разному. Есть те, кто в 25 могут исполнять сложнейшие партии, а есть те, кто только к сорока годам раскрывают вокальный потенциал. Я же сторонник своевременности. Торопливость в нашей области чревата повреждением голосовых связок, испорченным голосом. К оперному пению нужно подходить с умом. Даже если голос в молодом возрасте позволяет петь серьезные драматические партии, то надо быть готовым к скоротечности карьеры. Не секрет, что после определенного периода голос хоть и превращается «в рабочую лошадку», но в какой-то момент наступает его «усталость». Портится тембр, стираются связки, появляются «песок и качка» - голос теряет свое качество.

- Слышит ли оперный певец собственный вокал на сцене?

- Это сложный момент в нашей работе. В конце концов, мы сами вряд ли когда-нибудь услышим, как в реальности мы звучим. Только слушатель становится свидетелем красоты, краски, тембра. Сам же оперный певец в лучшем случае слышит процентов тридцать из того, что есть. Потому мы уже сами стараемся отслеживать свой вокал. В какой-то степени это нарабатывается на практике, как лучше выдавать бельканто, не тянуться за верхними нотами, правильно дышать и так далее. Сложная задача, пропевая фразу, уже наперед быть готовым к следующей, синхронно фиксируя собственное голосоведение и обыгрывать актерски происходящее по сценическому действию.

- Как и за любым инструментом, за вашим, коим и является голос, надо ухаживать.

- Существует расхожее мнение, что перед спектаклем оперные вокалисты замолкают. Есть даже история о всемирно известном Марио Дель Монако, который мог молчать два-три дня напролет перед очередным спектаклем. О себе такое сказать не могу… Наше настоящее складывается из множества выступлений и длительных пауз мы не можем себе позволить. Даже «Травиата» в Дни оперы для меня состояла из мизансценической репетиции, оркестровой и непосредственно спектакля. И каждый раз я пел в полный голос. Хотя в подготовительный период разрешается использовать его половину, но это вредно. Потому что чем больше пользуешься в вокале полной нагрузкой, тем больше обрабатывается техника, вырабатывается выдержка и выносливость голосовых связок. Что очень важно. Как видите, за три дня пауз не было совсем, хотя рекомендуется работать через день. Вот вернемся в родной театр, и график вновь станет комфортным и для вокалистов, и для оркестра, и для дирижера…

- Не могу не затронуть ваше участие во Второй Карабахской войне. Сложно представить вас шагнувшего со сцены в окоп…

- Я не раз рассказывал, как в момент начала пандемии и запуска резкого карантина, оказался практически «пристегнутым» к Большому театру. Выбор был между дачей театра в Серебряном Бору в одиночестве или же возвращением домой, чтобы разделить этот тяжелый период с родителями. Спасибо Эльчину Азизову, который после разговора со мной, помог разрешить эту ситуацию. Помню, как он попросил меня взвешено подойти к такому шагу, потому что пандемия завершится, а попасть вновь в Большой театр будет уже под вопросом. Но я тогда решил оставить все на судьбу, полностью полагаясь на Всевышнего и его волю. Решения я принимаю больше сердцем, чем головой. Вернулся я как раз к началу военных действий и добился чтобы меня призвали. Это был мой долг перед моей родиной. Помню удивление моих сослуживцев - оперный певец взял в руки оружие. Я тогда ответил, что род занятий не освобождает от защиты отечества. С этими ребятами мы прошли всю войну, вместе переживали все трагедии потерь товарищей. Они поддерживали меня, когда погиб мой двоюродный брат Натиг…

- Есть расхожее выражение, что «когда говорят пушки, музы молчат»…

- Лично я отложил музыку до победного конца. Были моменты, когда уже чувствовалось приближение завершения военных действий и ребята просили меня спеть. Но тогда я не представлял, как можно петь, когда буквально недавно погибли товарищи. Помню, как пообещал, что непременно дам импровизированный концерт, как только Верховный главнокомандующий объявит о нашей безоговорочной победе. Лишь однажды, когда мы вошли в Гадрут, позволил себе дать азан в местной церкви. Это был такой незабываемый момент! А на замечание, что я пел в христианском храме, ответил, что для Бога нет разницы среди чьих стен Его дома к нему обращаются. Для меня была большая честь совершить намаз на освобожденной родной земле. Душа просила и внутри разлилось необъяснимое чувство правильности. Уже тогда мы понимали, что Азербайджан близок к торжеству справедливости, завоевав ее силой своего оружия и смелости своих солдат. О победе мы узнали в трех километрах от Шуши. Наши части стояли в окружении города в горах, прикрывая действия спецназа. Радость, что армяне подняли белый флаг, была неописуемая. Мы пели и танцевали.

- Как происходило возвращение в мирную жизнь?

- Не стану утверждать, что в психологическом аспекте война не отразилась на мне. Это невозможно, когда лицом к лицу сталкиваешься со смертью. Однозначно изменились жизненные ценности и фактор самой жизни отдельного человека. Особенно, когда чтобы достойно предать земле наших шехидов, приходилось собирать их по кускам, но эмоции нужно было оставлять в стороне. А когда это твой двоюродный брат, мир словно раскалывается… Тот день будет жить во мне до моего последнего часа… Мы поднимались в Гадрут по сложной горной местности к самой высокой точке, и почти достигли ее, когда в 150 метрах от нас разорвался минометный снаряд. Несмотря на сумасшедшую усталость, откуда-то появились силы, и я в составе четвертого «табора» вошел в указанный пункт. Мой же брат входил в пятый, и именно он стал первым шехидом с товарищами того штурма. Помню, как узнав эту трагическую весть, словно окаменел и долгое время молчал. Без слез… Война имеет страшный эффект - к ней словно привыкаешь. Признаюсь, что даже вид крови не был для меня страшен, так что перевязки я научился делать уже после первых боев. И многих из тех, кому я их делал, я увидел на похоронах моего двоюродного брата.

Говоря же о пути из окопа на сцену, признаюсь, что он для меня не стал сложным. После войны я постарался отдать дань памяти всем, кто отдал свои жизни за нашу победу, записав песню «Şəhidlik zirvəsində» композитора Кенуль Гусейновой на слова Вахида Азиза. Мне важно было сделать это в первую очередь, после чего посчитал уже в праве вернуться на оперную сцену. Благодарю Всевышнего, что все сложилось и музыка вновь стала ведущей силой в моей жизни. Но не могу не поделиться своей личной болью, когда приходится сталкиваться с некоторыми, кто считает себя в праве мне в лицо говорить: «Özünə görə döyüşmüsən, mənə görə döyüşməmisən ki» («Ты сражался за себя, а не за меня»). Мне хотелось бы обратиться ко всем, кто будет читать это интервью, чтобы люди старались ценить нашу армию и ее солдат, участников Первой Карабахской войны, апрельских боев и Второй Карабахской. Наверное, будет не совсем скромно, но пережив эти события, считаю важным напомнить о защите тех, кто, оставался верными приказам и законам своей родины. И не допускать уничижительных замечаний в наш адрес. А я буду оставаться солдатом своей страны и оперного искусства…