Баку, Анара Ахундова, 13 сентября, АЗЕРТАДЖ

…В кафе, в котором проходит наше интервью, есть рояль. Войдя в зал, мой собеседник спрашивает: «Интересно, он настроен – вы не знаете?» Я знаю, что рояль настроен и очень надеюсь, что в конце нашей встречи он зазвучит вместе с уникальным голосом моего визави – Ильхама Назарова.

Оперный певец, заслуженный артист Азербайджана, солист Государственного академического театра оперы и балета, обладающий диапазоном в пять октав, доктор философии по искусствоведению, замечательный педагог Ильхам Назаров рассказал в беседе с АЗЕРТАДЖ о своем непростом творческом пути и поделился планами на будущее.

- Ильхам муаллим, вы первый и единственный в Азербайджане оперный исполнитель, который обладает контртеноровым тембром голоса. Что это означает для вас?

- Раньше многое означало… Было тяжело, потому что люди не понимали, как мужчина может петь таким высоким голосом. Этот дар мне был послан сверху. Почему мне – не знаю, но я очень благодарен Всевышнему. Я всегда благодарю Бога за то, что он мне посылает. Даже сложности, из-за которых мы страдаем, дают нам вдохновение. Ведь артист не сможет творить без жизненных сложностей.

- Вы начинали как ханенде. А потом перешли на академический вокал. Почему?

- У нас в семье не было музыкантов. И когда я сказал, что хочу петь, отец ответил: «При одном условии – ты будешь ханенде». Я согласился. Учился я в школе имени Бюльбюля у Агахана Абдуллаева, народного артиста. Он был изумительным человеком, очень культурным, и потрясающим педагогом. Но петь как ханенде – это не мое. Кроме того, у меня тогда уже началась ломка голоса. Два года я учился на хененде. С 2000 года уже пел на государственных мероприятиях. Так получилось, что я принял участие в джазовом фестивале, потому что мне было очень интересно петь джаз. Я спел дуэтом с замечательным певцом Эльнуром Гусейновым. Мы исполнили Satin Doll и Summertime. После того выступления, кстати, я не часто исполнял джаз. Но я тогда ощутил, что это мое! Я перешел на академический вокал и стал заниматься у Евгении Мамедовой. И потом поступил в Бакинскую музыкальную академию имени Узеира Гаджибейли. Все это как-то быстро произошло. И я нашел себя. А потом я нашел себя снова…

- Это было во время обучения в Италии?

- Да, в Италии.

- Каким был период, когда вы учились в D’arte Lirica Osimo. И что он вам дал?

- Он дал мне возможность узнать самого себя. Познакомиться с самим собой. Дал шанс понять, чего я хочу. Мой первый год обучения был очень тяжелым – я усердно учился, но педагогам я не нравился…

- Почему?

- Я не знаю, как они меня вообще отобрали! (Смеется.) Попасть туда было сложно. Каждую неделю в академии меняется педагог. И они все мне говорили – ой, плохо! И это тоже плохо! И это плохо! Почему вы так поете?! Я тогда пел баритоном и так старался… И уже в конце первого учебного года, когда я думал, что «все – Addio, Italia!», во время отчетного выступления одна студентка исполнила арию из оперы «Самсон и Далила». И я сказал, что она плохо спела. На самом деле не я это сказал – это мне «сверху» велели так сделать. Я встал и сказал: «Она плохо поет!» А сам думаю – что я такое говорю? Тогда вызвали меня, и я спел ее партию. И маэстро сказал: «Какой у тебя потрясающий голос! Ты же можешь быть одним из лучших контртеноров мира! Ты понимаешь это?» А я стою и думаю – а почему я сейчас так сделал? И потом все педагоги говорили: «Ты должен так петь!» Стали меня уговаривать…

- Как вы приняли это решение?

- Оно далось мне очень тяжело. Я думал: мужчина поет тембром, похожим на женский – вы что? Во мне же народник остался еще (Смеется.) Отказывался. А коллеги мне говорили: «Ты глупый, ты что творишь? Ты портишь себе карьеру, жизнь!» И я решил – хорошо, спою как контртенор. Все-таки согласился.

- Можно ли сказать, что ваша жизнь разделилась на «до» и «после» из-за этого?

- У меня часто жизнь разделяется на «до» и «после». И это был не первый раз. Я думаю, что моя жизнь изменилась после спектакля «Интизар», может, даже после роли Квазимодо. Помню, как хотел петь в этом театре (речь идет о Творческой сцене ÜNS – авт.). А педагоги там были из ГИТИСа, и говорили они по-русски. Помню, стоял за дверью и смотрел, как они репетируют. Тогда театр еще строили, а занятия проходили или в Кирхе, или в консерватории. Я ходил туда, смотрел, думал – может, когда-то меня тоже возьмут? Когда у тебя, кроме «Режиссера» наверху, того, самого важного, никого нет, чтобы тебе помочь, ты понимаешь, что сам должен что-то делать. И я ходил каждый день после уроков туда: «Здравствуйте! Я тоже уметь петь…» (Смеется.) Думал, может, хотя бы в хоре дадут спеть? Долго ходил. А потом мне сказали: «Иди-иди, споешь в квинтете». После был квартет, трио, дуэт… Так я стал одним из солистов. И могу сказать, что мою жизнь изменила Творческая сцена ÜNS. Этот театр был для меня защитой. Он открыл для меня дорогу.

Благодаря ÜNS я участвовал в прослушивании для спектакля «Интизар». Участвовал не для образа Чужака, а для образа Отца. Но мне дали роль Чужака. И мне почти все говорили, что я ужасно играю… От комплекса я просто забыл, как ходить на сцене, от стресса похудел на 17 килограмм за 20 дней. Представьте себе – каждый день ты приходишь домой и думаешь: «Ты никому не нравишься, ты плохой. Почему ты думал, что ты хороший?» Я даже хотел отказаться от роли, но наш режиссер Дмитрий Бертман (российский театральный режиссер, основатель и художественный руководитель московского музыкального театра «Геликон-Опера», народный артист РФ – авт.) сказал: «Нет! Будешь петь. Иди готовь свою роль». А мне многие наши коллеги каждый день продолжали говорить, что я плохо играю… И я уже сам себе повторял: «Плохо. Не получается. Плохо…»

- Это же как и тогда в Италии, в академии…

- Да! Я тогда поступил и думал – я гений! Потом я стал «ноль». Потом заново возродился. Это судьба моя такая. Но я думаю, это и силы дает. Так вот, за три дня до спектакля я встал с утра, посмотрел в зеркало… И вдруг заплакал. И я начал себя ругать: «Ты из-за этого плачешь? Да ты такой-сякой!» И вдруг почувствовал, что я сейчас взорвусь. Пришел на репетицию и уже не думал, кто что скажет. Помню, как схватил своего «сына», и чуть его не задушил. И мой коллега, который «сына» играл, уже стал говорить: «Отпусти, мне плохо, я задыхаюсь…» А я не чувствовал! Закончилась сцена, и все молчат… А Дмитрий Александрович подошел и сказал: «Вот видишь, я же говорил, что ты это сыграешь». И все, после этого дня никто больше не говорил, что у меня что-то плохо получается.

- И вот вы, Ильхам муаллим, воплотили огромное количество образов. Пишут, что сорок девять, но сейчас, наверное, уже больше?

- Пятьдесят пять, если считать моно-спектакль Qələbədir adın («Твое имя – Победа») композитора Пикя Ахундовой, в котором я пять персонажей сыграл. И скоро буду петь в новом образе.

- Как вы работаете над образом?

- У меня всегда так: есть какой-то человек, с которого я беру этот образ. Например, среди знакомых, или на улице, или в транспорте наблюдаю за людьми и нахожу тот образ, в который я должен перевоплотиться. Однажды я должен был исполнять партию женщины. Мой педагог сказал мне, что я останусь без голоса: «Не пой эту партию, эту партию даже женщинам тяжело петь!» Но я, глупый, не послушался его. (Смеется.) И после спектакля я на месяц остался без голоса. Но я ее спел. Во время подготовки к кастингу я стал обращать внимание – как женщины ходят, как они себя ведут. Я искал образ и нашел – Юлизана Кухмазова! Это хормейстер, заслуженная артистка Азербайджана, она работает в хоровой капелле в филармонии. Я понял – это она! И я догадался, что во время кастинга все контртенора будут изображать героиню женственно. А женственно – это не интересно. Надо делать не так, как все. А мой персонаж – холодная, красивая, глубокая, как и Юлизана ханым. И я наблюдал за ней. Она у меня спрашивала: «Ты что на меня так смотришь?» А я месяц за ней наблюдал. И все копировал! (Смеется.) На кастинге мне говорили – ходите, и я ходил. Говорили – изобразите, что вам плохо, я изображал. Говорили – пойте арию, я пел. И роль дали мне.

- Можно ли сказать, что после этой роли вы стали лучше понимать женщин?

- Я их всегда понимал. И в то же время не понимаю! (Смеется.)

- Какой из ваших образов – самый любимый?

- Они меняются... Раньше, например, это были Чужак и Квазимодо.

- А есть роль, которая была на сопротивление? Которая вам не давалась, но вы нашли…

- Алеко! (Герой из оперы «Алеко» Сергея Рахманинова, написанной по поэме Александра Пушкина «Цыганы» – авт.) И-то не нашел… Но спел. Я очень благодарен бывшему директору Театра оперы и балета Акифу Турановичу (Меликову – авт.). Когда я ему сказал, что очень хочу спеть Алеко, он согласился. Но уже когда я спел ее, то понял, что эта партия не для моего голоса, и я никогда не смогу сыграть эту роль.

- А какую роль вы бы хотели исполнить?

- Я хотел бы спеть или Лейли, или Меджнуна. Почему или – или? Мы же помним, что у нас первую Лейли исполнял мужчина… Мы же могли бы сделать ретро! И чтобы роль Лейли исполнил контртенор, а я же еще и бывший народник. Но, к сожалению, у меня такое ощущение, что мы еще к такому не готовы. Ну тогда Меджнуна хотя бы...

- Помимо того, что вы регулярно выступаете, вы преподаете, ведете научную деятельность, учитесь на политолога… Как вы все совмещаете и успеваете?

- Как солдат. Я себе говорю – ты должен. Вот это теперь надо сделать. А теперь – это. Спектакль – надо. Ученики – должен! А у меня иногда сил не бывает. Но никто же об этом не знает.

- Расскажите о своих планах, Ильхам муаллим.

- В декабре будет «Орфей и Эвридика» Глюка в Оперной студии. Концерты, гастроли, фестивали. В Германии будет концерт, в России. Мои дети поступили в этом году в гимназию – двойняшки в первый класс, а старший сын – в четвертый. Надо ими заниматься. Но я думаю также о том, что смогу попробовать себя и в какой-то другой сфере. В качестве режиссера, например...

- А мечта у вас есть?

- Будучи единственным азербайджанским контртенором, я представлял свою родину в 65 странах мира и как певец, и как педагог, и как организатор фестивалей. Поэтому я мечтал бы о самой высокой награде – звании народного артиста Азербайджана. Тем более что следующий год у меня юбилейный – 40 лет! Но я только мечтаю об этом. Не надеюсь, что это произойдет…

- Почему?

- Мы, артисты, любим иногда драматизировать... Знаете, после «Интизара», после 2010 года я изменился и не могу уже быть собой прежним. Я уже по-другому смотрю на жизнь. Одна моя знакомая сказала мне: «Ты не любишь музыку! Ты любишь себя в музыке». И я сейчас говорю, что она права – я себя люблю в музыке! Я люблю музыку, потому что мне хорошо от нее. Если бы я не любил себя, я не мог бы в музыку что-то добавить от себя. И мне надо любить себя, чтобы через музыку отдать эту любовь людям. Музыкой я могу себя выразить. Это моя платформа. Может быть, это неправильно. Но это я! Может, неправильно мужчине петь контртеноровым голосом – но это я. И баритон – это тоже я. Может быть, неправильно певцу преподавать, наукой заниматься – но это я. Быть отцом – но это я! На базар ходить…

- Вы ходите на базар?

- Конечно, и это тоже я! Я живу нормальной жизнью обычного человека.

- Ильхам муаллим, а зачем вы в начале спросили про рояль?

- Думал, можно ли на нем сыграть. Думал, может, спеть…

- Споете?

- Ну давайте спою.

Ильхам Назаров садится за рояль. Спрашивает у меня, что спеть. Видя мою растерянность, принимает решение сам. Звучат первые аккорды, а за ними – голос, который можно назвать не иначе как действительно подаренным свыше. «Küçələrə su səpmişəm, - поет мой собеседник. - Yar gələndə toz olmasın…». И голос его льется, как и вода из знаменитой народной песни, которую он исполняет. Я сижу рядом и чувствую, как в этот момент в Ильхаме Назарове соединяется народник и оперный певец. Ханенде и контртенор. Актер и музыкант. Земной человек и его небесная душа. «Elə gəlsin, elə getsin. Aramızda söz olmasın. Aramızda söz olmasın…»