Баку, 28 августа, Татьяна Иванаева, АЗЕРТАДЖ

Существует расхожее мнение, когда реставраторов называют лекарями картин. Это ставшее банальным сравнение между тем не вполне верно. Так как если лекарь - врачеватель способен, в лучшем случае, облегчить страдания больного, избавить его от недуга, в силах реставратора нечто большее - вернуть своим «пациентам» молодость. Реставраторы скорее выполняют работу Мефистофеля, в силах которого продлить молодость, приостановить старение. Вот только взамен, в отличие от Мефистофеля, они не требуют ничьей души… но всегда отдают свою…

Сакина Манафова - главный научный сотрудник Азербайджанского национального музея искусств, уже почти два десятилетия посвятила себя бесспорно этому уникальному искусству…

- Реставрация - серьезная наука, базирующаяся на внушительной исследовательской базе. И то, что в 2010 году в Азербайджанском национальном музее искусств открылся Научно-реставрационный отдел - важная веха в истории отечественной реставрации. Надо только отметить, что это стало логическим продолжением дела, оставленного нам в наследство Фархадом Гаджиевым. Именно благодаря его, не побоюсь этого слова, подвижничеству и глубочайшей преданности в Азербайджане появилась своя школа реставрации. В сентябре 1957 года он начал работать в Азербайджанском государственном музее искусств, как тогда назывался наш музей, а затем в 1971 году основал Центр научной реставрации музейных ценностей и реликвий, ставший первым в Азербайджане и четвертым в СССР.

- Но ведь к тому времени в Азербайджане сформировались музейные коллекции, и кто-то же должен был «курировать» их сохранность!

- Я не стану углубляться в историю музейного дела в нашей стране, но считаю важным отметить, что живописное искусство к моменту его зарождения имело определенные специфические нюансы. Наша культура изобразительного искусства отвечала исламским канонам, не приемлющим портреты. В основном это были миниатюрные работы, где художники рисовали условные лица, природу, сюжетные и цветочные композиции и т.п. Но сама история указала важность искусства реставрации, когда в фонды азербайджанских музеев в период СССР стали поступать предметы искусства из других музеев РСФСР. Да и азербайджанские художники стали приобщаться к мировым тенденциям в живописи, тем самым зарождая наше уникальное искусство, ставшее визуальным пересечением Запада и Востока. Вот только музейные экспонаты прошлых веков требовали особого внимания, на что и обратил внимание Фархад Гаджиев, отправившись на обучение в Государственную центральную художественно-реставрационную мастерскую в Москве. И вернулся в Баку уже не просто художником, а реставратором, устремив свои усилия в будущее, через сохранение прошлого, избрав отправной точкой музей, который в следующем году будет отмечать свое 90-летие. Ну а Научно-реставрационный отдел Азербайджанского национального музея искусств, как правопреемник первопроходца Фархада Гаджиева, и ставший полноценной и неотъемлемой частью музея, в этом году отметил свой 15-летний юбилей. И мне, не скрою, приятно быть сопричастной к этой дате с мыслью о том, что в достижениях, успехах и признании его деятельности есть и мое участие…

- Но тогда в пятидесятых годах…

- …выделившись в отдельную структуру, Центр научной реставрации музейных ценностей и реликвий стал местом, где проводились все реставрационные работы, и куда отправлялись все музейные экспонаты из фондов разных музеев. Это был не только продолжительный рабочий процесс. Он был сопряжен и с длительностью ожидания, когда экспонат попадет в руки специалиста. Что также негативно сказывалось на нем самом, когда он оказывался в иных условиях, отличных от его «родных» в музее. Не говоря уже от тех, в которых он был непосредственно «рожден». Например, один из моих самых любимых портретов «Портрет Великой княгини» (Елизаветы Федоровны - ред.) был написан немецким художником Фридрихом Каульбахом где-то 1890-е годы, а значит, автор использовал материалы, отвечавшие требованиям того времени и, можно сказать, что они адаптировались под климат, где писался портрет. А потом картина «отправилась в вынужденное путешествие» - менялись условия хранения и каждое изменение воздействовало на нее. Процесс неизбежный и губительный - перепады температур и смена климата оставляли следы… Со временем картина «приживалась» в музее, но возникала необходимость реставрации и вновь переезд на новое место. «Стресс» для произведения искусства, который повторится в обратном направлении по окончании «общения» с реставраторами. Потому, когда пятнадцать лет назад открылся наш отдел при Азербайджанском национальном музее искусств, из жизни его экспонатов этот «стресс» был исключен, что для нас специалистов-реставраторов стало большим подспорьем, в какой-то степени облегчив наши задачи в поддержании состояния единиц хранения музейных фондов, которые напрямую зависят от температурно-влажностного режима.

- Как звучит!.. Температурно-влажностный режим!..

- Реставраторы своего рода метеорологи, постоянно мониторят «музейные погодные условия». Мы в какой-то степени «ремонтники», проводящие профилактику, дабы снизить воздействие солнца, влаги. Как у нас говорят в фокусе нашего внимания факторы, влияющие на естественный процесс старения предмета. Особенно, когда наши экспонаты выезжают для участия в зарубежных выставках, крупных художественных проектах. В таких случаях мы проводим профилактические осмотры до и после. Тогда как в домашних условиях «рейды реставраторов» цикличны. Мы со своей стороны отслеживаем состояние экспонатов в фондах и в выставочных залах. Уже накопленный опыт позволяет давать рекомендации по их текущему хранению, или забирать к себе в отдел те, которым необходимо наше даже небольшое внимание, чтобы избежать серьезных последствий. Особенно, вездесущей влажности, которая, можно сказать, одна из самых главных «агрессоров» музейных экспонатов. Это бич, который довлеет не только над предметами искусства «с историей», но и для современных работ. Причем, она не разделяет для себя ни металл, ни текстиль, ни керамику или фарфор, ни живописные работы…

- Но это требует ориентироваться в тысячах экспонатах!

- У нас заведены «истории болезни» всех экспонатов нашего музея, помогающие прослеживать их состояние, а также когда они проходили реставрацию. Они же хранят технологические и индивидуальные особенности каждого из них, со всеми входящими данными от места, где «он родился, проживал, переезжал, лечился». Особенно последнее, что облегчает нам работу, когда нам необходимы дополнительные сведения как и куда двигаться в «процессе лечения»…

- При том, что все они из разных материалов. А значит то, что полезно для живописи, не подходит текстилю. Или то, что приемлемо для металла, не может быть применено в работе с керамикой или фарфором.

- Их хранить даже рядом нельзя! Потому что были случаи, когда к нам попадали текстильные предметы, которые соседствовали с металлическими, окисление которых на тех сказалось. И здесь надо тоже отметить, что окисление, например, меди отличается от бронзы и т.д. Так вот при контакте бумага и текстиль вбирают в себя эти воздействия, что не сразу видны, но со временем могут стать необратимыми. Все эти нюансы надо учитывать при хранении и внимательно прислушиваться к рекомендациям реставраторов. Поделюсь случаем из своей практики. Однажды нас как специалистов отправили в Имишли, чтобы мы ознакомились с состоянием экспонатов в бывшем Доме культуры, где в минифонде при нем хранились живописные работы, подаренные известными азербайджанскими художниками, приезжавшими туда на плэнеры, среди которых были и картины Марал Рахманзаде, Саттара Бахлулзаде. С 1984 года фонд был запечатан и меня поразило, что лишь 15-17% из всех картин носили минимальные повреждения, в основном механического характера. При том, что это не было каким-то специальных хранилищем, а простой комнатой, куда аккуратно их складировали. Секрет оказался прост - иногда открывались окна, и температурно-влажностный режим, который весьма низок в Имишлах был оптимален. При том, что и освещение практически на протяжении всех десятилетий не использовалось. Знаете, я тогда поймала себя на мысли, что могла бы сделать свою работу прямо на месте. Лишь несколько из поврежденных, требующих специального оборудования, мы забрали в Баку. Кстати, в качестве еще одного примера приведу опыт из Турции, где я тоже побывала и познакомилась с теми условиями, похожими на итальянские. Они весьма сложные для хранения из-за температурно-влажностного режима, который, можно сказать, зашкаливает для музейных экспонатов, сохранность которых для специалистов, становится вызовом.

- А каким был ваш вызов?

- Однажды мы с заведующим нашего отдела Натигом Сафаровым выкупили из-за границы живописную работу в почти критическом состоянии, чтобы определить собственные силы и наработанный опыт. Как тогда написал нам владелец картины, что несколько специалистов вынесли той неутешительный вердикт - реставрации не подлежит. Когда работа пришла к нам и была открыта, красочный слой практически сыпался, а сам холст буквально «умер», еле удерживая на себе 60-70% изображения. Но мы сами поставили перед собой задачу возродить картину. Это был период активного поиска и смелых экспериментов, результат которых ожидался германскими коллегами, которые и «приговорили» ту картину. Спустя приличное время, мы на практике доказали им их неправоту, восстановив картину полностью. Я уже молчу, что те долгое время никак не принимали тот факт, что реставраторы из Азербайджана справились с непосильной для немцев задачей. Тогда как мы перенесли живописный слой на новый холст, что под силу не каждому реставратору, восстановили изображение, укрепили его и «пациент» словно заново родился…

- Какие существуют особенности в профессии реставратора?

- Четко прописанные «ипостаси» нашей деятельности: консервация, реставрация и реконструкция, которые помогают правильно выстроить свои действия. Первая - это когда мы не можем в силу каких-то причин и обстоятельств отреставрировать его. Например, у экспоната в действующей экспозиции обнаруживается не критичный дефект, и чтобы он не повлиял в дальнейшем на его полное текущее состояние, мы «закрепляем» этот участок и берем его на учет. Вторая - это после определенного комплекса подготовительных мер, восстановление экспоната до состояния, соответствующего времени его создания. Третья позволяет совершить воссоздание утраченного произведения или объекта на основе сохранившихся фрагментов, исторических данных, письменных источников и изобразительных материалов. Но главная черта профессии реставратора - терпение. Оно необходимо буквально с первых моментов «общения с пациентом», который начинается с кропотливого анамнеза. Мы также наблюдаем за поведением произведения искусства до, во время и после реставрации. Каждые шесть и восемь месяцев мы отслеживаем их состояние.

Одно из моих основных направлений - работа с фарфором, который в свою очередь бывает с глазурью и без глазури. И здесь тоже немаловажную роль играет воздействие влажности и самого состава фарфора, которому присуще окисление в той или иной степени. Играют роль особенности обжига, в процессе которого могут образовываться внутренние микротрещины или кристаллы, в дальнейшем реагирующие на внешние факторы. Материалов, разнящихся по составу множество, потому мне приходилось, да и сейчас тоже приходится, изучать все присущие им нюансы. Например, в коллекции нашего музея есть ваза «Огонь» из серии «Времена года» мейсенского фарфора, который я реставрировала. Так вот материал был такого высокого качества, что работать было очень трудно. Знаете, работа с фарфором или керамикой подразумевает инженерный ход мыслей. Ведь приходится не просто что-то восстанавливать, но учитывая объемность деталей, для укрепления на будущее приходится использовать мелкие «штыри», и «Огонь» никак не поддавался, что заставляло меня изыскивать варианты. Но тем не менее, ангелочка и крылья я вернула вазе… Опять-таки есть понятие надглазурных и подглазурных красок, как и золота, эффект которого достигается при обжиге. И эти особенности тоже требуют разных подходов. А знаете, что для фарфора и керамики есть разные виды клеев? Потому и призываю всегда обращаться к специалистам, а не к «коновалам» от реставрации.

- А казалось бы просто клей или глина…

- Так даже глина бывает разная, и каждая отвечает определенным реставрационным запросам. Или надо использовать гипс и что в него добавлять, в случае если фигура, стоячая или сидячая… Даже сезон года играет роль. Кроме того, реставратор работает с химическими препаратами, которыми он дышит, например. А процесс требует длительного времени, постепенного подхода, когда торопиться нельзя и в таком случае лучше перенести работу на холодный период. И не забываем о факторе влажности, влияющем на процесс высыхания, что действует на экспонат. Впрочем, для живописных работ тот же подход, особенно когда краски масляные. Естественный процесс сушки вне зависимости от материала экспоната, напрямую зависит от климата. В данном контексте это похоже на вывод шлаков из организма - мониторинг состояния экспоната занимает шесть-восемь месяцев. Сама же адаптация к «нововведенному» - от восьми до полутора лет.

- Что вам самой ближе для работы?

- Для меня нет разницы! Близок каждый «представитель»… И в этом есть влияние образования. Два года я обучалась кройке и шитью, получила диплом. В училище я обучалась как художник, в академии - как скульптор. И если живопись и графика - это изображение на плоскости, то скульптура позволяет воспринимать экспонат со всех сторон. Этот опыт нарабатывается составлением композиций из трех фигур, которое обязательно задается в академии. Помню для решения подобных заданий выработала собственный подход, когда использовала в скульптуре живописный стиль, нанося своеобразные мазки, сразу же придавая композиции эстетическую форму. Мне интересно было совмещать сухость скульптурной формы и живость, присущую живописи, что отмечали мои педагоги Омар Эльдаров, Ариф Газиев, Натиг Алиев, возглавляющий сегодня мою Alma Mater. Потому с уверенностью утверждаю, что для меня нет различия с каким произведением искусства работать. Тем более, помимо реставрации я реализовываюсь и как художник, и как скульптор. Надеюсь, в скором времени представлю свои авторские работы в формате некоего синтеза и покажу еще одну грань себя…